АНАТОМИЯ ЛЮБВИ И РАСЧЕТА В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ

Ольга Зубковская

Принято считать, что Любовь (с большой Л) – в основе жизни, что «Любовь побеждает все». Способность романтической любви к преодолению классовых, рассовых и иных барьеров не подвергается сомнению до такой степени, что нормативная функция дискурса романтической любви – т.е. способность диктовать кто и кого может любить – исчезает из фокуса нашего внимания. Оговорюсь: речь идет не просто о возможности желания и сексуальных отношений между людьми, принадлежащими к различным полам, классам, возрастным группам и занимающим различное положение в системах родства. Речь о том, когда такие отношения рассматриваются как удовлетворяющие главному критерию романтической любви: бескорыстной вовлеченности в отношения с Другим, способной привести к счастью и самореализации. Приписывание определенным отношениям «романтической любви» или отрицание ее не является автоматическим: оно призвано очертить круг потенциально «любимых» и установить границы дозволенного в отношениях между полами. Именно поэтому интересно проанализировать те случаи, когда интимные отношения не подпадают под определение «любви». Подобного рода анализ позволит выявить и деконструировать допущения и табу, которые считаются «естественными» и потому не подвергаются сомнению.

На подобного рода размышления меня натолкнула история, приключившаяся с одной из моих знакомых. Некая А., родом из одной из бывших республик великого и могучего, приехала учиться в заграничную магистратуру уже будучи беременной. Забеременела она перед самым отъездом от американца, который был к тому же еще и вдвое старше нее, находившегося в ее стране в составе одной из миссий гуманитарной помощи. И, поскольку узаконить отношения мужчина отказался, а мать девушки безумно боялась соседских пересудов, А. уехала – рожать ребенка и получать образование. Впоследствии все, с кем я обсуждала эту историю, были единодушны в своих оценках. С их точки зрения, А. вступила в связь и оставила ребенка не из-за любви, а из-за желания приобрести призрачное американское гражданство и достичь невиданного на родине экономического благополучия. Эта точка зрения во многом совпадает с официальным мнением государства, транслируемым через «внутреннюю прессу»: расчет является, пожалуй, наиболее частым объяснением причины международных союзов, особенно в тех случаях, когда гражданство мужчины имеет большую относительную ценность, чем гражданство женщины. Более занимательным, однако, является тот факт, что оценка мотивации заключения союза в случаях, подобных истории А, меняется на противоположную, как только история становится частью официального государственного дискурса, особенно в той его части, которая нацелена на продвижение «национального интереса» на международной арене. Так, статьи в белорусской прессе о межнациональных брачных союзах часто написаны в лучших традициях сентиментальных романов с неизбежной любовью с первого взгляда и счастливым браком.

Но почему не любовь, а именно международное неравенство и предполагаемое стремление к экономическому благосостоянию столь часто (хотя и не всегда) считаются причиной интимных связей между гражданами разных государств? В каких случаях союз считается «полюбовным» и кому приписывается способность испытывать любовь? Каким образом классификация того или иного союза как заключенного по любви зависит от того, кто классифицирует и кто является объектом классификации? Таковы некоторые из вопросов, вызванные историей моей знакомой, равно как и моим собственным опытом международного союза. Попытка ответить на них позволит мне продемонстрировать, с одной стороны, что определение тех или иных отношений, как любви, не является случайным и зависит от разнообразных интересов говорящего. С другой стороны, детальный анализ этих историй позволит мне также показать, что ни в одной из них право на определение статуса отношений не принадлежит женщине и что последняя является объектом манипуляции патриархатного государство по продвижению разнообразных «национальных» интересов.

В фокусе моего обсуждения, кроме уже упомянутой истории А, находятся также публикации в белорусской прессе, нацеленной как на внутренний, так и на международный рынок. Я покажу, как меняется риторика обсуждения международных союзов в зависимости от того, на какую - внутреннюю или на внешнюю аудиторию – она рассчитана, а также предложу некоторые объяснения таким изменениям в использовании дискурса романтической любви.

Как уже было сказано ранее, подавляющее большинство моих знакомых рассматривают союз А, равно как и мой собственный брак, как заключенные «по расчету». Причем предметом расчета может являться не только стремление к экономическому благополучию, но и поиск более удовлетворительной модели маскулинности взамен брутально-алкогольной «домашней».

Но почему же мои соотечественники считают, что любовь между А и ее американским партнером невозможна? Иными словами, почему сей американский джентльмен оказывается исключенным из числа потенциально любимых? Часть ответа следует искать в безусловной значимости репродукции – как биологической, так и культурной – в обществе, и в той роли, которую играет в ней женщина. Поскольку единственным легитимным результатом союза мужчины и женщины является рождение (биологическое воспроизведение) и воспитание (культурное воспроизведение) детей, то в идеальном сценарии любовь – та, что в основе жизни – может существовать только в тех случаях, которые ведут к появлению потомства. В нашем же случае значительная разница в возрасте партнеров ставит возможность репродукции, а, значит, и любви под сомнение. Об этом же свидетельствует и отсутствие позитивных моделей союзов между людьми разных возрастов в культуре: несмотря на их частоту, они чаще всего рассматриваются как несчастные и принудительные.

Кроме того, контроль над сексуальным поведением женщины важен еще и потому, что, как отмечает Найра Ювал-Девис , женщины играют ключевую роль в биологическом и культурном воспроизведении нации. Женщины рожают и воспитывают детей, которые становятся гражданами определенного национального государства, способствуя его выживанию и передаче культурных ценностей. Поскольку гражданство в большинстве случаев передается по линии отца, связь «нашей» женщины с иностранцем влечет за собой ряд негативных последствий, включающих не только невозможность воспроизведения, но и символическое унижение и ущерб для «нашей» маскулинности: если женщина предпочитает иностранца, то это означает, что «мы» как мужчины хуже и слабее. Соображение «она сделала это из голого расчета» выступает здесь своего рода оправданием «домашней» маскулинности. Между делом следует заметить, что экономическое неравенство между странами играет не последнюю роль в конструировании этой «ущербности». Поскольку финансовая независимость и способность «прокормить» семью являются одной из важных частей определения современной маскулинности, то граждане той страны, где средние заработки ниже, несомненно, проигрывают счастливчикам из экономически более развитых стран.

В белорусском варианте тревога за национальное воспроизводство (прирост населения в Беларуси в последние годы является отрицательным) усиливается еще и государственной ксенофобией и тенденцией представлять происходящее в стране как борьбу за выживание во враждебном окружении. Как показывают исследования, ситуация кризиса, реальная или воспринимаемая, является наиболее плодотворной средой для развития национального мифа, который, в свою очередь, приводит к усилению контроля над женской сексуальностью. Очевидно, не случайно, что борьба с торговлей женщинами является одной из немногих про-женских инициатив, финансируемых из-за рубежа, которая в последнее время поддерживается государством. Оговорюсь сразу, что осуждение и порицание инициатив по предотвращению торговли женщинами не входит в мои интересы – уж слишком немногое делается для защиты интересов женщин. Мое беспокойство вызывает скорее подозрительная связь между ограничением миграции под предлогом «заботы» о женщинах и детях и национальными интересами патриархатного государства.

Ориентация на прекращение иммиграции женщин репродуктивного возраста нашла интересное отражение в обусуждении международных браков в белорусских СМИ. Так, наиболее «свежая» статья, обсуждающая браки между иностранцами и гражданами Беларуси в более или менее беспристрастном тоне, была размещена в «Советской Беларуси» в октябре 2003 года, а в «Вечернем Минске» – в январе 2000 , т.е. еще до начала официальной «борьбы с трафиком». И хотя эти публикации трудно назвать профеминистскими (например, никогда не ставится вопрос о том, почему большая часть интернациональных браков заключается между невестами из Беларуси и женихами из-за границы), они не носят апокалиптического характера при описании последствий заключаемых союзов и дают представление о масштабах явления. Так, согласно статье «Тили-тили-тесто – jenich и невеста», международные браки составляют около 20% от общего числа заключаемых союзов .

Статьи же на эту тему, размещенные после опубликования знаменитого декрета о предотвращении торговли людьми , больше напоминают сценарии фильмов ужаса, поскольку детально описывают, что может ожидать женщину, решившуюся поискать счастья за границей . Варианты включают сексуальное рабство, домашнее насилие, принудительный, низкооплачиваемый труд. Возможность счастливого исхода, подразумевавшаяся в статьях более раннего периода, масштабы явления, а также мотивация женщин идущих на такой шаг, не обсуждаются. Женщины обвиняются в отсутствии «полового патриотизма» , универсально рассматриваются как жертвы зарубежных извращенцев и нечистоплотных брачных агентств. Так, весьма показательна в этом отношении фраза из статьи, опубликованной в «Вечернем Минске»: «В последнее время в нашей стране развелось очень много конторок, гордо именующих себя «брачными агентствами», где наивным белорусским женщинам предлагаются размещение в «импортных брачных каталогах», распечатанных на цветном принтере где-то за углом, и ежемесячные лекции о том, как подцепить и удержать западного миллионера» (курсив мой). Эта фраза не только конструирует женщин как наивных пассивных жертв, но и подспудно спекулирует на мотивации тех, кто обращается в брачные агентства. Ею, конечно же, является расчет, ибо, что, кроме расчета, может связывать «нашу» женщину и «западного миллионера»? В общем, не ходите девки замуж, особенно заграницу.

Здесь стоит немного усложнить ситуацию. Парадоксально, но один и тот же случай международного союза может рассматриваться как «расчет» в дискурсе, произведенном для потребления «внутри» национального государства (при этом соображения расчета приписываются женщине) и выдаваться за любовь в дипломатических хитросплетениях. В последнем случае женщины выступают в качестве ценного ресурса, который государство обменивает на разного рода блага, начиная от международной помощи, до привлечения в страну иностранных инвесторов. В этих случаях, романтическая любовь возможна, но она приписывается мужчине, не устоявшему перед чарами «белорусской», «русской», «n-ской» красавицы. Об этом свидетельствуют, например, статьи, опубликованные в журнале Belarus, который я нашла в белорусском посольстве и который, очевидно, предназначен для «продвижения» нашей страны в сфере международной политики. Две статьи «Перевод с английского или любовь не знает границ» и «Белорусское счастье Патрика Бурдона» объединены дискурсом романтической любви с его трансгрессивным потенциалом для реабилитации изрядно подпорченного имиджа державы на международной арене. В обеих статьях использован примерно один и тот же сценарий: неожиданная невероятная встреча, любовь с первого взгляда, брак, последующее нежелание партнерши иммигрировать. В обеих статьях, несмотря на то, что одна имеет форму очерка, а вторая интервью, «цитируется» позитивное мнение протагониста о жизни в Беларуси. Именно это прямое, предположительно беспристрастное свидетельство, основанное на жизненном опыте, призвано служить апологией режиму и опровержением предыдущей критики со стороны иностранных государств. В то же время ни в одной из статей, несмотря на то, что одна является нарративом, нет озвученного взгляда женщины на отношения и причину их заключения. Их мотивация и взгляд не важны, поскольку в дискурсе романтической любви, используемом национальным государством для продвижения своих интересов на международной арене, они являются объектом – не только любви, но и обмена.

Выводы, которые можно извлечь из анализа дискурса о международных отношениях между полами в его связи с идеалами романтической любви, выглядят менее чем оптимистично. Признание или отрицание любви в определенных отношениях не является абсолютно случайным, – они тесным образом связаны с национальной и интернациональной политикой патриархатного государства по построению нации и защите ее предположительно «универсальных» национальных интересов на международной арене. Вот только уж слишком неприглядной выглядит роль, отводимая в этом дискурсе женщинам: зажатые в узких рамках любви и расчета, мы оказываемся не в праве выбирать кого, когда и как любить.