КАРНАВАЛИЗАЦИЯ ФЕМИНИЗМА В СОВРЕМЕННОЙ УКРАИНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ


Анна Улюра (Киев)

В предпоследнем номере популярной двуязычной украинской еженедельной газеты «Зеркало недели» за 2004г. была опубликована статья под интригующим названием «Лики украинского феминизма». Исходя из посылки «украинский феминизм существует – примерно в такой же степени и на тех же основаниях, что и украинский средний класс» , автор заметки классифицирует украинских феминисток(в) по традиционным для подобного рода «расчетов» группам: «Новые амазонки», либеральные феминистки, радикальные феминистки, мужчины-феминисты и так далее. Заканчивается это ничем не примечательное выступление (показательно, между тем, не снабженное ни единым именем из современной украинской действительности) привычными успокаивающими пассажами о том, что не так уж и плох либеральный феминизм, а радикальному у нас не бывать, ибо, словами популярной киногероини, «не такое у него воспитание».

Говорить о том, что издания, подобные «Зеркалу недели» продуцируют культуру, было бы наивно. Но они, очевидно, свидетельствуют о тенденциях культуры. И именно это значимо в приведенном примере: если в начале 90-х феминизм для постсоветской Украины был откровением, то сегодня – полтора десятка лет спустя – стал «объективной реальностью», а отношение к нему во многих случаях служит фактором идентификации и самоидентификации.

Так, одиозный украинский критик Игорь Бондар-Терещенко в заметке под названием «Женщина как то» начинает свои размышления с реплики: «Иногда по поводу писаний сегодняшних феминисток хочется заметить, что авторицам лучше было бы промышлять красотой. Впрочем, трудно, наверное, продавать то, чего нет» . Показательно, что к «сегодняшним феминисткам» в течение своего многословного и многотрудного размышления о скорбной участи современной украинской литературы критик так больше ни разу и не вернется. Несомненно, что интродукция его выступления исполняет функцию чисто ориентирную: разговор о «женском» должно начинать с позиционирования по отношению к феминистским категориям и методам исследования. Любопытно, что тот же номер издающегося во Львове независимого культурологического журнала «Ї» представляет женского прозаика (от «женская проза») Евгению Кононенко, автора помещенного в номере эссе «Без мужика», как «о-плоть украинской женской литературы. Надеемся, что «Без мужика» – случайная перверсия, а не начало клинического феминизма. Хотя…» . Комментарии тут, очевидно, излишни. В ту же копилку: в популярном украинском книжном обозрении «Книжник-Ревю» одна из рецензий начинается словами: «Проблема телесности, господствующая в нашей литературе в последние годы, едва ли не самая раздражающая. Если к этому прибавить феминизм – раздражению не будет границ» . Анекдотично то, что заметка при этом посвящена новой книге Богдана Бойчука – традиционной «мужской» эротической love-story. Перегруженность терминами в комплексе с размыванием границ понятий приводит к привычному формированию «образа врага».

С другой стороны – Ирина Львова, львовская публицистка, в биографической заметке, сопровождающей сборник юмористических рассказов «Мой муж – пингвин, а бойфренд цвета августовского неба» характеризует себя «от противного»: не псевдоним, не писатель, не журналист (отметьте «мужские» субстантивы) и, наконец, не феминистка: «Тянуть воз и вопить, чтобы тебе подкинули дровишек – дурь. Кроме того, до умопомрачения люблю мужчин – источник творческого вдохновения, за которое мне потом платят деньги» . Имеем шанс понаблюдать любопытное столкновение установок. Отвергнув первым делом принадлежность к феминизму как мизоандрической концепции (ср. распространенное мнение о феминистках как мужененавистницах), Львова проделывает маневр, который приписывается в «наивном сознании» всем без исключения феминизмам: инструментализирует, низводит мужчину к объекту. Тем не менее, подобные высказывания репрезентируют четкий писательский имидж автора. «Каждому б такую жену: кандидатку наук, писательницу, красавицу, еще и нефеминистку» , – представляет читателю популярной газеты украинская поэтесса Виктория Стах писательницу Марину Гримыч.

Уже из приведенных примеров видно, что в высказываниях авторов по отношению к феминистской парадигме как самоопределению абсолютно доминирует юмористическая, а зачастую и ироническая, циничная интонация. И тут становится актуальным интерпретационный вариант переворачивания первоначального данного. А.Ф.Лосев отмечал, что комическое возникает, «когда идея пробует осуществиться в том или другом образе, но это ей никак не удается» . Если же речь идет о враждебной остроте – противопоставив ее скабрезной шутке – Зигмунд Фрейд указывал сферу функционирования первой как агрессивность, сатиру и оборону. Насколько продуктивна подобная контрапозиция в современной украинской культуре, чем вызвана она к жизни и чем обусловлена ее исключительная жизненность, а также сколь тесно связана и зависима она от общих тенденций постмодернисткой культуры в, условно говоря, модерном обществе современной Украины? Для ответа на эти вопросы остановимся подробнее на, скажем так, карнавально-смеховом аспекте бытования концепта «феминизм» в новейшей украинской, то есть написанной на украинском языке, литературе.

Что касается иллюстративного ряда к теме, то он богат и многообразен. Приглядимся первым делом к главе реанимированной в конце 2003 года в книжном пространстве Украины «Коллекции страстей» Наталки Сняданко под названием «Герман и эмансипация. Попытка первая». Раздел этот состоит из весьма сухого и продолжительного диспута немецкого юноши, который отстаивает принципы либерального феминизма с его требованиями гендерной симметрии и равенства женского и мужского субъектов, и галицкой девушки, оппонирующей «попыткам эмансипации» и последовательно переводящей беседу в бытовой ракурс, что создает своеобразный комический эффект, но, тем не менее, не лишает диалог знаковости (как для конкретного текста, так и феминистских размышлений современной украинской литературы в целом). Показательно в этом аспекте уже начало беседы. Привычные для среднего европейца (Германа) явления и дефиниции, для того, чтобы быть понятыми «простым советским человеком» (даже если речь идет о европеизированной Галичине), требуют не только перевода, но и подробного толкования. В «диалоге через океан» проблема культурного перевода приобретает следующий вид: «–Как Вы относитесь к феминизму? – спросил Герман мою бабушку (…). Точнее, спросил он меня. Моей задачей было перевести вопрос. –Ба, Герман спрашивает, как ты думаешь, было бы хорошо, если бы мужчины умели готовить? – это был один из тех разговоров, когда все время приходится жертвовать точностью перевода ради взаимопонимания». А ответ бабушки – «Да ты что, Боже сохрани, сколько же они продуктов перепортят» – в переложении Олеси Подобидько (так зовут главную героиню романа) звучит так: «социальное распределение функций обусловлено биологическим различием, и это невозможно преодолеть на генетическом уровне» . Сама же Олеся на все вопросы, связанные с, так скажем, феминистскими практиками (обсуждаемый спектр их у Сняданко весьма широк – от распределения домашних обязанностей до семейного насилия), отговаривается фразами в духе «это просто ритуал, больше ничего» (речь идет, помимо прочего, про обычай, согласно которому молодая девушка не должна появляться в обществе без сопровождения) или «это обычный бытовой реализм» (о мужнином запрете работать для жены), а то и уникальными в своей успешности аргументами «это не украинская традиция, а российская» (об отчестве как патриархатной практике) или «это криминальный случай» (об изнасилованиях).

Подобного рода культурная неперводимость текстов в художественном произведении зачастую выступает одним из механизмов создания комического, весьма успешно снижая, карнавализируя «исходный» материал. Недаром традиционная область применения этого приема комического – перенесение на национальную почву чуждой для нее, по мнению автора, идеи (припомним хотя бы невероятную популярность его в позднесоветских сочинениях о «культурных контактах» с Западом). А между тем очевидно, что раздражение героини Сняданко вызывает сама идея противоположения «мужского» и «женского» – суть бинарных оппозиций как концептов мифотворческих (подчеркнем, что речь идет именно о культуре: вопросы биологического детерминизма оговариваются диспутантами отдельно, а точнее выносятся на рамки спора). Ведь не случайно, первое, что отвергает героиня в предложенном эмансипационном построении – это вариант феминизма жертвы, красноречиво демонстрируя стереотипные представления о феминизме как теории ежечасной виктимизации женщины: «Сама потребность доказывать, что женщина – настолько же полноценная личность, как и мужчина, унизительна» . В целом претензии героиня Сняданко к феминисткой модели оказываются тождественными критике феминизма постфеминистами: осознание разрыва между идеологическими и теоретическими концепциями либерального равенства и практиками реального социального, политического неравноправия в современной мире, а также очевидные противоречия заданий, которые ставили перед собой теоретики «третей волны», и реальным опытом их реализации (а точнее – нереализованности) в постсоветской Украине. Потому-то и не удивительно, что коллекционирующая страсти героиня романа все время возвращается с вопросами и комментариями к «феминистическому дискурсу» : она и соответствует стереотипу феминистки и недостаточно феминистка вместе с тем. Перед нами явное воплощение варианта мас-медийного феминизма, который «от каждого берет, что вздумается, а про остальное – забывает».

Один из рецензентов «толстого» восточно-украинского журнала недоумевает: «Всегда, когда натыкаешься на гендерную проблематику в текстах здорового, понимаешь, мужика, то задумываешься на какое-то время: why? pourquoi? почему, бляха-муха? На это есть забужки, зборовские, перезрелые украинские критикозы и недозревшие прозаики» . В качестве эпиграфа к остросюжетному роману «Феминистка» из цикла об Оскаре, детективе для особых поручений, Леонид Кононович предпосылает автоцитату: «Феминистка – это женщина, которая ненавидит мужчин. Словно голодные волчицы, собираются феминистки в стаи, чтобы творить свои черные дела». Позже, в тексте романа, одна из героинь «дополнит» автора: «Формально эта идеология оформилась в международное женское движение, которое борется за права женщин. Основным признаком феминизма считается наличие так называемых гендерных исследований». Так, разобравшись в понятиях, писатель переходит непосредственно к знакомству читателя с «женщинами, ненавидящими мужчин». Главного героя, сотрудника детективного агентства «Тартар», нанимает для расследования ограбления феминистическое товарищество «Украиночка». Оскар проваливает засаду, не сумев справиться с грабителем, после его избивает шайка атлетического вида девиц – отряд «Белые колготки». Экс-проститутка Мандэла помогает детективу раскрыть подлинную сущность фундации «Украиночка» (ее руководительница – лесбиянка – постоянная клиентка Мандэлы): эти молодые женщины – несомненная угроза для человечества, так как, промышляя по ходу дела наркоторговлей, планируют переворот. На деньги западных инвесторов, естественно. Выстроенная таким образом наглядная «цепь питания»: феминизм–гендерные студии–гомосексуальность–наркомания, низводит пародийную интонацию (если таковая планировалась) романа к широко эксплуатируемому джентльменскому набору популярного антифеминизма. Остается только вопрошать в унисон с российским критиком: «Какой же в результате складывается образ феминистского мировосприятия в российском варианте? Надо сказать, не очень привлекательный по причине примитивности: в нем всего два компонента – «дырка» и желание власти» . В подобном случае можно говорить о предсказуемой реакции на поп-феминизм, а так принято называть, по сути, преломление стереотипных представлений о «женском» (в том числе и «женском бунте», как с легкой руки газетных обозревателей все чаще именуют ситуацию, используя термин Элис Жардин, «гинезиса» постсоветских актуальных культур) в культурных практиках, в том числе и литературе. Когда же речь идет непосредственно о тексте Кононовича, можно говорить о жанровой специфике «Феминистки» как романа-провокации . Но то, что подобная «интерпритационная модель» оказалось востребованной, более того – поощренной (роман стал лауреатом конкурса «Коронация слова»), само по себе показательно.

А между тем, в новейшей украинской литературе все настойчивей акцентируется проблема разграничения реальный феминистских практик/(анти)ритуалов и стереотипного представления о «злобных феминистках». Харьковская писательница Ярослава Ивченко в дебютном романе «Синдром приобретенного иммунитета» дает своей героине следующую характеристику: «По крайнем мере она не была феминисткой в стереотипном представлении, то есть агрессивной идиоткой, которая в нашем недоделанном обществе могла выявить свою сущность в лучшем случае громким публичным смехом над всем, в худшем – спалить на балконе в мусорке в знак протеста пару лифчиков и, гордо отвергая помощь, тащить после базара с работы клетчатые сумки (те, которые так любят «челноки»), полные продуктов, умываясь пеной и напоминая волокущий борону трактор» . В этом ключе любопытнейший материал для наблюдений предоставляет исключительно популярный в свое время молодежный роман Светланы Пыркало «Зеленая Маргарита». Главная героиня этого взрывного дебютного романа - Марина (Маргарита) Погрэбна, молодая журналистка. Профессиональные интересы героини позволяют автору развивать фабулу романа в двух направлениях: с одной стороны – семнадцать дней из жизни делающей карьеру в большом городе девушки, с другой – газетно-журнальные статьи, которые дополняют или оппонирует фабульным перипетиям романа и создают, в свою очередь, сложный комплекс текстуальных связей. Среди мотивов произведения показательной (и, отметим, доминирующей) выступает тема феминизма и гендерно маркированная проблематика в целом, статьи же молодой журналистки построены от простой констатации социальных стереотипов (поведение бизнес-леди, женщина как целевая аудитория телевизионной рекламы, специфика женских глянцевых изданий) – до их полного развенчания (представление о феминизме, соотношение феминистского и женского). Любопытным предстает в тексте проявление «правильного» феминизма. В спровоцированных ссорой с коллегой-сексистом размышлениях героиня возмущается: «И не рассказывай мне про феминизм, потому что, если бы я была такой феминисткой, как нужно, я бы добилась, чтоб духу твоего в редакции никогда не было».

В 2003 году львовским издательством «Кальвария» была предпринята попытка создания первой «женской» (здесь: акцентировано женское авторство) книжной серии – «Женский кулак». В сопроводительном редакционном тексте сообщалось, что «издательство предлагает читателям современной актуальной литературы тексты, созданные женщинами, (…) лишенные каких-либо феминистических предостережений и нудной дидактики». Таким – понятным – образом, в представленных в серии сочинениях (четыре разножанровых романа) размышления на феминистскую проблематику были, помимо прочего, буквально спровоцированы «серийной» политикой издательства. Наиболее сдержанной в «кулачном» выступлении оказывается Марина Медникова, автор иронического детектива «Террористка», женский персонаж которой мельком выражает «сочувствие тем несчастным, сексуально несостоявшимся, а потому и болезненно энергичным женщинам, превращающим гормональные проблемы в идеологические» . Обширным описанием феминизма как «психоверенерического заболевания», последовательно выдержанном в духе народно-смеховой культуры, снабжает свой роман «Эксгумация города» Светлана Поваляева. Ближе к середине романа в художественное действие на полглавы «встревает» некая Ирина Владимировна, которая воплощает образ полноценной (имеющей, правда, проблемы с телефоном и бумагоизмельчителем) женщины, а с ее губ рвутся невысказанные речи о «втором сорте», стоящие солидной феминистической конференции. Появление этой героини используется автором как повод озвучить подаренный ей на приеме у гинеколога (именно так!) буклет о феминизме с красочными фотографиями разных стадий феминистического заболевания (вирусная форма – «феминистский шабаш»), которое «возникает на почве длительного отсутствия половой жизни» и «чаще всего передается бытовым путем (бассейны, сауны, конференции, сборы, гендерные студии, астрологические «курсы макраме», сеансы массовой психомастурбации в комплексе с физиологической и т.п.)» . «Снижение» феминистической идеи в тексте Поваляевой подчинено общей концепции «битниковского» романа. В рецензии на «Эксгумацию города» Ида Ворс вспоминает любимую присказку Поваляевой – «Карнавала не будет» . А речь как раз о карнавале. Вернее, о карнавализации гендера. Карнавализации – по Бахтину: бинарное оборачивание, направленный на себя смех, «неуместное» слово, образы материально-телесного низа и так далее. Гендера – скажем так, по Вест и Зиммерман (социальный пол как конструкт).

Обращение к гендерной проблематике с позиции карнавализации идеи пола (именно так – пола) – весьма популярная тема европейской словесности последних десятилетий. Так, в известном рассказе детективщицы Ингрит Нолль «Стежок за стежком» главное действующее лицо после смерти матери находит утешение в вышивании и достигает в этом занятии высокой степени мастерства и, как выясняется в финале произведения, к изумлению немецкоязычного читателя (пока, к сожалению, только его), оказывается мужчиной. Популярность шумно известной «Осиной фабрики» Йена Бэнкса, в которой пол главного героя – шестнадцатилетнего убийцы – остается загадкой до самой последней страницы, свидетельствует сама за себя. Отдельного и долгого разговора, очевидно, заслуживает роман «Средний пол» Джеффри Евгенидиса. Мотив «проблемного пола» оказывается востребованным и в новейшей украинской прозе, по крайней мере, карнавальный его аспект. Тут стоит припомнить хотя бы свежеиспеченный ангрогинный интерактив (по определению автора) Ирэны Карпы «Охота в Хельсинки». Что важно: андрогинность, о которой говорит Карпа и, как мы увидим дальше, Поваляева не бесполость: она не нивелирует, а подчеркивает дихотомию полов.

Примат театральности как игровой момент в романе Поваляевой выступает частью мотива бисексуальноти и андрогинности. Как весьма образно высказалась одна из рецензентов текста: «Собственно, все ее, Поваляевой, тексты – это ограистическая исповедь мужчины, которому посчастливилось родиться женщиной» . В приведенном высказывании акцентируется основные составляющие «идеологической надстройки» романа – физиологичность, андрогинность, исповедальность. Уже интродукция текста дает ключ для такой его интерпретации: «Я – брат Молка (не, не подумайте, что Брайена Молко, и не подумайте, что похож на Мерлина Менсона» ). Мерлин Менсон и Брайан Молко (последнее к тому же феминизировано) – даже не имена реальных рок звезд, а символы альтернативы, в том числе и сексуальной/гендерной, накрепко привязанные в «наивном сознании» к идее бесполовости и карнавала, – вводят читателя в специфическую атмосферу романа, где «в играх нет правил. Ни в одной. Все думают, что есть, а их нет» . Карнавализация феминизма, таким образом, оказывается (помимо общих очевидных для всех рассматриваемых текстов причин и мотивов) «побочным продуктом» карнавализации гендера, вписанной в куда более сложную, по сравнению с простой расправой над неугодной идеологий, схему постмодернистского (посткарнавльного?) мировосприятия.

Такая специфика карнавализированного феминизма, к примеру, присутствует и в третьем романе «карнавального» цикла Юрия Андруховича «Перверсия». Основное художественное пространство романа занимает научная конференция «Посткарнавальная бессмыслица мира: что на горизонте?», основные доклады которой, весьма детально выписанные в романе, пародируют различные научные подходы и парадигмы: мифологическую школу, эзотерический, постмодернистский подходы и, наконец, феминизм. Последний представлен докладом «Секс без киев, или Красная Шапочка на правильном пути» (и личностью) американской феминистки Лайзы Шейлы Шалайзер, в которой акцентированы маскулинные черты (большие мужские руки, широкополая мужская шляпа, низкий мужской смех) и патогенная сексуальная неудовлетворенность. Так, в течение всего романа безуспешно преследующая главного героя Шалайзер превращает свое интервью о проблемах феминизма в акт, воспользовавшись терминологией Поваляевой, публичной психомастурбации: сексуально удовлетворение – ключ к разрешению всех проблем современной женщины. Отсюда и параллельные тексты истерического перфоманса Шалайзер об освобождении женщины из-под власти пениса и публичного соития Стаха и Ады – главных героев романа. Недаром и «господин Ph» (фаллос) в докладе Шалайзер оказывается последовательно подменен пенисом, а идея отказа от фаллократии оборачивается призывом к повсеместной кастрации: «Путем незначительного хирургического вмешательства доказать, что мужчина ничем не лучше женщины, что он не совершененнее ее, что биологическая разница между мужчиной и женщиной – привнесенное и несущественное» . Феминизм Андруховича карнавализирован по классической схеме карнавального снижения и прочно укоренен в телесном низе – сексуальных проблемах.

Упоминаемая нами героиня Пыркало размышляет над участью феминизма в современной украинской культуре: он, «как былинка при дороге: кто не пройдет – тот хватит» . Повышенный интерес к феминисткой проблематике (или той, что выдает себя за такую) является свидетельством как актуальности тематики в современной культуре (это если речь идет, условно говоря, о количественном факторе), так – в большинстве своем – и очевидной неготовности принять и понять происходящую либерализацию общества и роль/задачи феминисткой идеи. Смех в этом случае маркирован и нехваткой информации, и косностью стереотипного мышления, и элементарной социальной защитой -то, что пугает, как правило, высмеивается - и размытостью и перегруженностью понятий. Совсем в иной, культурософской, плоскости лежит осознанная карнавализация феминизма как идеологического конструкта – предсказуемый элемент постмодернистского мировосприятия.

1. Сененко С. Лики украинского феминизма // Зеркало недели. – 2004. – № 51 (526).
2. Бондар-Терещенко І. Жінка як те // Ї. Незалежний культурологічний часопис. – 2004. – № 33*. Еротика. – С. 33.
3. Автори числа // Ї. Незалежний культурологічний часопис. – 2004. – № 33*.
4.Еротика. – С. 62.
5. Сінченко О. Фактична трійня Б.Бойчука // // Книжник review. – 2005. – № 1(106). С. 8.
Львова І. Мій чоловік – пінгвін... а бойфренд кольору серпневого неба. А також інші перукарські оповідання. – Львів, 2004. – С. 158. 6. Стах В. Марина Гримич: „Я ще пуп’янок” // Україна молода. – 2004. – № 55 (25.03).
7. Лосев А.Ф. История античной поэтики. Аристотель и поздняя классика. – М., 2000. – C. 527.
8.Сняданко Н. Колекція пристрастей, або Пригоди молодої українки. – Харків, 2004. – С. 236–237.
9. Там же, с. 239, 240, 241.
10. Там же, с. 238.
11. Там же, с. 361.
12.Айзенстайн З. Экспортный феминизм Севера и Запада // Гендерные исследования. – 1998. – № 1. – С.10.
13. Гапіч С. Гендерні війни Бетмена // Кальміюс. Літературно-мистецький альманах. – 2001. – № 1–2 (13–14). – С. 34.
14. Березовчук Л. У феминизма не женское лицо // Октябрь. – 2002. – № 1. – С. 86.
15. Два погляди на новий роман Л. Кононовича “Феміністка”. Людмила Таран. На правах антиреклами. Ігор Гребецький. Чоловіча рецепція роману “Феміністка” // Видноколо. Інтернет видання Київського інститут гендерних досліджень. – № 3. – http://www.vidnokola.kiev.ua/Magazine/N3/Num3.htm.
16.Івченко Я. Синдром набутого імунітету. – Львів, 2004. – С. 59.
17.Пиркало С. Зелена Маргарита. – К., 2002. – С. 72.
18.Меднікова М. Терористка. – Львів, 2003. – С. 119.
19.Поваляєва С. Ексгумація міста. – Львів, 2003. – С.72.
20.Ворс Іда (Світлана Фесенко ). Єбля в метро з українським Бероузом // Молода Україна. – 2004. – № 4. – С. 186.
21.Там же, с. 187.
22.Поваляєва С. Ексгумація міста, с. 7.
23.Там же, с. 20.
24.Андрухович Ю. Перверзія. – Львів, 2004. – С. 143.
25.Пиркало С. Зелена Маргарита, с. 73.