ДВОИЧНЫЙ КОД

Лариса Лиссюткина

«Двоичный код» (М., 2005, далее ДК) - первая книга Алмата Малатова, ЖЖ-юзера (пользователя Живого журнала) под ником immoralist. Я её выписала из Москвы, и теперь она гуляет со мной по Берлину. Ещё немного, и на счету у этого экземпляра будет не меньше километража странствий, чем у её автора (на счету которого, кстати, уже две изданные книги, и третья в работе).

Первая книга, как правило, биографична. Надеюсь, что мои читатели понимают правила литературного дизайна и не путают автора с его лирическим героем. Сборник «Двоичный код» - не документальная запись биографии Алмата Малатова, а её литературная транскрипция. Где-то в ЖЖ попадались на глаза попрёки автору, у него-де в книге все мужчины – гомосексуалы, даже сантехники. И все, не сходя с места, готовы отдаться ему по первому требованию. Как будто автор обязан был приложить к книге протокол об отказах отдаться, а также перечислить те случаи, когда вообще ничего не произошло. Для статистического, так сказать, равновесия. Это слегка напоминает мои трёхтомные разборки с немецкой дорожной полицией, когда пришлось заплатить 20 Евро штрафа за недонесение о том, что ничего не случилось.

На основе литературного текста мы не узнаем, «как всё было на самом деле» в жизни автора, он даёт представление о «воспитании чувств» и разума у нетипичного героя в нетипичных обстоятельствах. В кратком манифесте-введении автор перечисляет экстремальные составляющие своей персоны: коктейль этносов – еврейские, французские и казахские крови; послужной список: почти дюжина работ и профессий к 30-ти годам; география – Кишинёв-Калининград-Питер-Москва. И, наконец, коронное: «Я занимался сексом с женщинами, мужчинами и неодушевлёнными предметами. Секс – моя нулевая сигнальная система». Вадим Калинин, автор предисловия, относит своеобразие книги на счёт избранной автором гендерной самоидентификации: он и натурал, и гей, и бисексуал. Калинин считает, что Алмату удалось обогатить мировую литературу единственным в своём роде лирическим субъектом, от лица которого ведётся повествование: «Он очень корыстен, хитёр, часто безжалостен, и в тот же момент почти всегда проявляет какое-то самоценное презрение к социальным благам. Он агрессивен и яростен в каких-то ситуациях, гневлив и склонен к насилию, и тут же, не отходя от кассы, вдруг обнаруживает трогательную беззащитность и благодушие. Он одновременно любопытен и безразличен, банален и странен, циничен и трепетен, самоироничен и склонен к выспреннему к себе отношению» (ДК, с. 5).

Предисловие мне нравится. Я бы только обобщила гендерную идентификацию «натурал-гей-бисексуал» в понятии пансексуальность. Первые три отличаются от второй тем, что остаются частичными стратегиями в рамках телесности/интимности, а вторая – это всеобщий принцип отношения к миру, его познания и освоения: «Текст, мимика создают между людьми среду, в которой преломляется информация. Самый честный разговор роисходит на уровне тел, секс не врёт» (ДК, с. 7). Пансексуальность – это утопия. Она исходит из возможности освободить тело от любого религиозного и идеологического контроля, его детабуизации, его полного и безоговорочного присвоения, а точнее, возврата к себе из состояния овеществления и отчуждения.

Но не тройственная сексуальная ориентация автора, а его язык обеспечивает, как мне кажется, книге успех. Традиция врачей-писателей доблестно продолжена А. Малатовым. Экономный, острый, афористичный язык вбирает в себя наработки всех социальных и субкультурных прослоек, проходя через них, как нож через кремовый торт: «Если я вижу хуй, я так и говорю: Это хуй». Использование обсценной лексики не нуждается сегодня в голосовании за или против. Этот уникальный языковый пласт постсоветская литература успешно интегрировала, тут уж, как говорится, фарш обратно не прокрутишь. Алмат пользуется обсценной экспрессией экономно, матерные словечки у него только там, где иначе не скажешь. В дуктусе текста они, как ведьминские огоньки, оживляют аскетический стиль повествования, расцвечивают его ироническими и пародийными всполохами. Доверие к авторской личности и к нарративу достигается, наряду с прочим, умелым включением устной традиции обсценной экспрессии в письменный текст и подкрепляется диалогом, т.е. обращением напрямую к читателю как к собеседнику: «А теперь, мальчики и девочки, скажите, кто из вас может похвастаться тем, что первый сексуальный акт был инициирован обзьяной из калининградского зоопарка?» (ДК, с. 11).

Читателю достаётся от автора солидный багаж языка, пригодного для описания телесных практик, что восполняет общеизвестный дефицит означающих для тела, извечно табуированного то консервативным православием, то пафосным романтическим письмом классики «Золотого века» (впрочем, и «Серебряного» тоже), то лицемерной элиминацией секса в официозном языке СП СССР. Дискурсивный язык описания телесности у Сорокина+Пелевина тоже, увы, идеологически нагружен и не пригоден для присвоения в личностном, неполитизированном пространстве. Языковый регистр Алмата Малатова даёт возможность индивиду описывать своё личное тело, не отчуждая и не теряя его в контексте Всеобщего. В этом регистре можно своё грешное тело и незлобно матюкнуть, и любя ему попенять, и отпустить его в райские кущи Эроса.

У Эроса есть неизбежный двойник Танатос. Сквозь призму Танатоса мифология Себя и тема телесности преломляются уже под иным углом: как труд рождения, как хрупкость бытия-на-грани смерти, как Vanitas Vanitatis. Да, immoralist без малого двух метров росту, да, звёзды-фотографы запечатлели мощные ноги, выпуклую мускулатуру плеч в косую сажень, безупречной лепки голову и редкого изящества кисти рук (они достойны отдельного фотошутинга). Кому придёт в голову, что появление на свет Божий автора «Двоичного кода» едва не стоило жизни и матери, и новорожденному? Приговор гласил – младенец не выживет. Но не тут-то было: «Мать, отец, бабки носили меня к врачам, массажистам и колдунам, параллельно по какой-то дикой методике обучая читать и разговаривать одновременно» (ДК, с. 74). Выжил, вырос. «Позже меня выкупАли из уголовки, пересылали самолётом дорогущие препараты, когда я помирал от гепатита, и много чего ещё» (ДК, с. 80). Да уж, много чего, например, онкологический диагноз в студенческие годы. В итоге для супермодерниста immoralistа семья предстаёт величайшей ценностью, единственной, о которой он говорит с пафосом. Семейные портреты и история семьи – самая удачная и талантливая часть «Двоичного кода». У Алмата три бабушки: одна от папы и две от мамы. Богемный либертэн любит старых людей, он вглядывается в их мир, может настроиться на их волну, они для него – желанные и мудрые собеседники. Моя покойная подруга Виктория Чаликова говорила: Отношение к матери – это модель отношения к миру. Вот омаж immoralistа своей матери накануне её 55-летия: «Она не во всём была права. Но я благодарен. За то, что я такой, какой есть. За то, что я справлюсь с любой ситуацией. За то, что живуч, как кишечный паразит. За то, что умею дружить и не умею плакать, когда действительно плохо, и умею, когда это выгодно. За то, что красив. За то, что мужчина. За всё» (ДК, с. 75).

В фонде Ленинской библиотеки я бы поставила «Двоичный код» на стеллаж с рубрикой пикареска, т.е. плутовской роман. Рядом с «Мёртвыми душами», «12 стульев», «Золотым телёнком» и DVD с фильмом «Настройщик». Классический плутовской роман зародился в Испании в середине XVI в. и просуществовал как жанр лет сто. Отдельные его элементы до сих пор продуктивно включаются в современные литературные системы. «Двоичный код» не роман, он подходит под жанр пикареска не по всем критериям. Однако под другие не подходит вовсе. («Зина Хуеглот» – это в чистом виде гротеск, она демонстрирует диапазон символического языка, которым владеет автор, но выпадает из композиции сборника и стилистически, и содержательно, ибо никак не нанизывается на биографическую ось и не имеет «я»-перспективы, в то время как беллетристика второй части читается «без швов» на одном дыхании с дневниковой первой частью).

Я не рассматриваю сборник в связи с субкультурной средой, хоть и выписала его на сайте Gay.ru. Сам автор не строит свою идентичность на принадлежности к «инакотрахающимся» гражданам, о чём он прямо заявляет в интервью: «Пятнадцать лет назад мне казалось, что гей-сообщество такое большое, а мир такой маленький. Сейчас я четко понимаю, что мир огромен, а гей-сообщество – всего лишь одна из многих тусовок, не обязательных для посещения. Я не играю по правилам этой тусовки, мир, в котором я существую, живет по совершенно другим законам». Можно, конечно, предаться фрейдо-лаканизму или юнгианству-делезианству, пошарив в подсознании автора, а также в его литературном кон-, под- и гипертексте. Но занятие это имхо абсолютно контрпродуктивно. Достаточно того, что он не использует гей-мифологию как приманку для любознательного обывателя. В этом нет нужды из-за избытка универсально релевантного литературного материала и того факта, что под кроватью у автора обитает томик «Критики чистого разума».
-------------
Расхожие эвфемизмы для слова биография – жизненный путь и жизненный круг. Круг у тех, кому повезло и они родились в правильном месте, остались в родном доме, не искали новых городов и весей, не боролись за место под солнцем и не менялись сами. А путь – это когда тебе повезло ещё больше: судьба избрала тебя для испытаний и экспериментов, и ты стоишь «на просвете бытия», кочуешь на всех семи ветрах, разбиваешь временный лагерь то тут, то там; пускаешь корни, и вновь их обрубаешь, пока не научишься носить их в себе, даже когда нет почвы под ногами. Внешний путь – лишь отражение пути внутреннего, от себя к себе-другому. Избранник судьбы все дальше и дальше уходит от себя прежнего. Куда? К какому Другому? Есть ли Идеальное Я в конце пути? Вопросы пафосные, а книжка смешная. По ней можно подвести такой итог: избранная Алматом профессия писателя не имеет срока годности, писатель не выходит на пенсию в 65, и если ни Бог, ни Водка не лишают его разума, то его жизненный путь венчает не старость, а Акмэ. Согласитесь, что это немало.